Светлане Алексиевич присуждена Нобелевская премия по литературе

[anillarionov]

С.Алексиевич: «Я не люблю мир Берии, Сталина, Путина, Шойгу».

А.Минкин:
В недавнем интервью Алексиевич размышляет:
«Почему наше страдание не конвертируется в свободу, достоинство? Это рабство, которое сидит в людях, этот Сталин, который мгновенно сейчас возродился. Уже 5 его музеев по России. Я думаю, что это имеет глубокие исторические корни. Опыта свободы в России не было. Люди не знают, что это такое. У меня в книжке есть история, когда мы в Смоленске, в какой-то деревне. 10 утра. Мужики уже сидят под магазином. Ну и начали говорить о свободе. Мы как инопланетяне были. „Какая свобода? Чё ты несёшь? Водка — какая хочешь: Путинка, Горбачёвка… Есть бананы, колбаса – это и есть свобода“.
Мы друг для друга инопланетяне. Рискните. Вместо донцово-прилепино-акунино-шаргуново-прохановщины купите одну книжку Алексиевич. У вас появится точка отсчёта.
http://echo.msk.ru/blog/minkin/1636924-echo/

Д.Быков:
И хотя Советского Союза больше нет, но русский мир есть. Правда, это не тот русский мир, о котором нам трубят по телевизору. Не мир агрессии, лжи и шовинизма, а мир борьбы за правду, мир доброты, гуманности, мир человечности. И это прекрасно, что награжден автор, который последовательно вторгается в самые закрытые области. Который рассказал первым правду и о катастрофе женской на войне – о том, чем платит женщина за участие в войне. И в книге «Последние свидетели» о детском опыте. И страшные физиологические детали о чернобыльской катастрофе – «Чернобыльская молитва». И о мужестве спасателей, и о том, как ими пренебрегла страна, в конце концов. Это все очень серьезный вклад.
Мне нравится, что Нобелевский комитет наградил человека не за художественные изыски, а за правду и гражданскую позицию.
Но при этом я не стал бы отрицать и большого авангардного вклада Адамовича и его лучшей ученицы Алексиевич в развитие прозы. Ведь эта белорусская традиция, которую Адамович называл «традицией сверхлитературы» — это и художественно очень интересно. Это полифония, такой мощный трагический хор разных голосов, где автор практически убирает себя из книги. Потому что он дает выговориться участникам. Адамович справедливо считал, что писать художественную прозу о кошмарах двадцатого века – кощунственно. Тут нельзя выдумывать. Тут надо давать правду, как она есть. И в этом смысле сверхлитература – литература, которая состоит из вот этих кровоточащих действительно содранной кожи и людских свидетельств – она требует от писателя огромного мужества и очень большого смирения. Абсолютно убрать собственный голос и дать говорить истории. В этом смысле вклад Алексиевич очень серьезен.
http://echo.msk.ru/programs/beseda/1636786-echo/

С.Алексиевич: На войне не бывает хороших людей.
«Мы вдесятером насиловали немецкую двенадцатилетнюю девочку. Боялись только, чтобы наши медсестры не узнали – стыдно».
Писательница Светлана Алексиевич опросила более 800 женщин-фронтовичек. Их воспоминания вошли в книгу "У войны не женское лицо". После того как книга была опубликована, писательнице стали приходить письма и от мужчин-фронтовиков. Добавить в книгу их не удалось – вмешалась цензура. "ГОРДОН" публикует отрывки из писем к Алексиевич, не вошедшие в книгу.

Светлана Алексиевич родилась в Станиславе (нынешний Ивано-Франковск. – "ГОРДОН"). Работала учителем истории и немецкого языка, журналистом, в 1983 году стала членом Союза писателей СССР. Автор книг "У войны не женское лицо", "Зачарованные смертью", "Цинковые мальчики", "Чернобыльская молитва". Эксперты считают Алексиевич блестящим мастером художественно-документальной прозы.

Книга "У войны не женское лицо", написанная в 1985 году, стала своеобразным репортажем с фронта. Обычно в книгах о войне говорится о героических подвигах, которые совершают мужчины. Между тем в боевых действиях советской армии принимали участие более миллиона женщин, столько же – в подполье и в партизанских отрядах. Они были летчицами и снайперами, пулеметчицами и зенитчицами. После войны многим из них пришлось скрывать факт пребывания на фронте, поскольку считалось, что женщины в армии вели себя легкомысленно в отношениях с мужчинами.

"Мужчины говорили о подвигах, о движении фронтов и военачальниках, а женщины говорили о другом – о том, как страшно первый раз убить, идти после боя по полю, где лежат убитые... Они лежат рассыпанные, как картошка. Все молодые, и жалко всех – и немцев, и своих русских солдат. После войны у женщин была еще одна война. Они прятали свои военные книжки, свои справки о ранениях – потому что надо было снова научиться улыбаться, ходить на высоких каблуках и выходить замуж. А мужчины забыли о своих боевых подругах, предали их. Украли у них Победу. Не разделили", – написала в предисловии к книге Алексиевич.

Она опросила более 800 воевавших женщин, практически все их интервью вошли в книгу. После ее опубликования к писательнице хлынул поток писем, в которых не только женщины, но и мужчины-фронтовики описывали происходившее с ними во время войны. Часть отрывков из писем читателей, которые не вошли в книгу по соображениям цензуры, напечатал в День Победы сайт "БУКНИК". "Нам казалось, что слова правды послужат не только данью памяти всем, кому не повезло жить в то страшное время, но и станут противоядием от новой лжи, трескучих слов и фальшивого патриотизма, которых сегодня даже больше, чем в годы моей юности. Нам хотелось бы, чтобы люди, которые кричат: "Если надо – повторим!", прочитали, как сами фронтовики описывали свой военный опыт. Честное слово, они не хотели повторять", – написал в предисловии писатель, главный редактор сайта Сергей Кузнецов.

"Если три дня ты рядом с человеком, даже чужим, все равно к нему привыкаешь, его уже сложно убить".

Читаю свой старый дневник...
Пытаюсь вспомнить человека, каким я была, когда писала книгу. Того человека уже нет, и даже нет страны, в которой мы тогда жили. А это ее защищали и во имя ее умирали в сорок первом — сорок пятом. За окном уже все другое: новое тысячелетие, новые войны, новые идеи, новое оружие и совершенно неожиданным образом изменившийся русский (точнее, русско-советский) человек.
Началась горбачевская перестройка... Мою книгу сходу напечатали, у нее был удивительный тираж — два миллиона экземпляров. То было время, когда происходило много потрясающих вещей, мы опять куда-то яростно рванули. Опять — в будущее. Мы еще не знали (или забыли), что революция — это всегда иллюзия, особенно в нашей истории. Но это будет потом, а тогда я стала получать ежедневно десятки писем, мои папки разбухали. Люди захотели говорить... Договорить... Они стали свободнее и откровеннее. У меня не оставалось сомнений, что я обречена бесконечно дописывать свои книги. Не переписывать, а дописывать. Поставишь точку, а она тут же превращается в многоточие...

* * *
Я думаю о том, что, наверное, сегодня задавала бы другие вопросы и услышала бы другие ответы. И написала бы другую книгу, не совсем другую, но все-таки другую. Документы (с которыми я имею дело) — живые свидетельства, не застывают, как охладевшая глина. Не немеют. Они движутся вместе с нами. О чем бы я больше расспрашивала сейчас? Что хотела бы добавить? Меня бы очень интересовал... подыскиваю слово... биологический человек, а не только человек времени и идеи. Я попыталась бы заглянуть глубже в человеческую природу, во тьму, в подсознание.
Я написала бы о том, как пришла к бывшей партизанке... Грузная, но еще красивая женщина — и она мне рассказывала, как их группа (она старшая и двое подростков) вышли в разведку и случайно захватили в плен четверых немцев. Долго с ними кружили по лесу. Но к вечеру третьего дня их окружили. Ясно, что с пленными они уже не прорвутся, не уйдут, и тут решение — их надо убить. Подростки убить не смогут: уже три дня они ходят по лесу вместе, а если три дня ты рядом с человеком, даже чужим, все равно к нему привыкаешь, он приближается — уже знаешь, как он ест, как он спит, какие у него глаза, руки. Нет, подростки не смогут. Это ей понятно. Значит, убить должна она. И вот она вспоминала, как их убивала. Пришлось обманывать и тех, и других. С одним немцем пошла якобы за водой и выстрелила сзади. В затылок. Другого за хворостом повела... Меня потрясло, как спокойно она об этом рассказывала.
Те, кто был на войне, вспоминают, что гражданский человек превращается в военного за три дня. Почему достаточно всего трех дней? Или это тоже миф? Скорее всего. Человек там — куда незнакомее и непонятнее.
Во всех письмах я читала: "Я вам не все рассказала тогда, потому что другое было время. Мы привыкли о многом молчать..."; "Не все вам доверила. Еще недавно об этом стыдно было говорить...", "Знаю приговор врачей: у меня страшный диагноз... Хочу рассказать всю правду...".
А недавно пришло такое письмо: "Нам, старикам, трудно жить... Но не из-за маленьких и унизительных пенсий мы страдаем. Больше всего ранит то, что мы изгнаны из большого прошлого в невыносимо маленькое настоящее. Уже никто нас не зовет выступать в школы, в музеи, уже мы не нужны. Нас уже нет, а мы еще живы. Страшно пережить свое время...". Я по-прежнему их люблю. Не люблю их время, а их люблю.

* * *
Все может стать литературой... Больше всего меня заинтересовал в моих архивах блокнот, где я записывала те эпизоды, которые вычеркнула цензура. А также — мои разговоры с цензором. Там же я нашла страницы, которые выбросила сама. Моя самоцензура, мой собственный запрет. И мое объяснение — почему я это выбросила? Многое из того и другого уже восстановлено в книге, но эти несколько страниц хочу дать отдельно — это уже тоже документ. Мой путь...

Из того, что выбросила цензура
"Я ночью сейчас проснусь... Как будто кто-то, ну... плачет рядом... Я — на войне...
Мы отступаем... За Смоленском какая-то женщина выносит мне свое платье, я успеваю переодеться. Иду одна... Одна среди мужчин... То я была в брюках, а то иду в летнем платье. У меня вдруг начались эти дела... Женские... Раньше начались, наверное, от волнений. От переживаний, от обиды. Где ты тут что найдешь? Под кустами, в канавах, в лесу на пнях спали. Столько нас было, что места в лесу всем не хватало. Шли мы растерянные, обманутые, никому уже не верящие... Где наша авиация, где наши танки? То, что летает, ползает, гремит, — все немецкое.
Такая я попала в плен... В последний день перед пленом перебило еще обе ноги... Лежала и под себя мочилась... Не знаю, какими силами уползла ночью. Уползла к партизанам... Мне жалко тех, кто эту книгу прочитает и кто ее не прочитает...".

* * *
"У меня было ночное дежурство... Зашла в палату тяжелораненых. Лежит капитан... Врачи предупредили меня перед дежурством, что ночью он умрет... Не дотянет до утра... Спрашиваю его: "Ну, как? Чем тебе помочь?" Никогда не забуду... Он вдруг улыбнулся, такая светлая улыбка на измученном лице: "Расстегни халат... Покажи мне свою грудь... Я давно не видел жену...". Мне стало стыдно, я что-то там ему отвечала. Ушла и вернулась через час. Он лежит мертвый. И та улыбка у него на лице..."

* * *
"Под Керчью... Ночью под обстрелом шли мы на барже. Загорелась носовая часть... И от огня... Огонь полез по палубе... Взорвались боеприпасы... Мощный взрыв! Взрыв такой силы, что баржа накренилась на правый бок и начала тонуть. А берег уже недалеко, мы понимаем, что берег где-то рядом, и солдаты кинулись в воду. С берега застучали минометы... Крики, стоны, мат... Я хорошо плавала, я хотела хотя бы одного спасти... Хотя бы одного раненого...
Это же вода, а не земля — человек погибнет сразу. Вода... Слышу — кто-то рядом то вынырнет наверх, то опять под воду уйдет. Наверх — под воду. Я улучила момент, схватила его... Что-то холодное, скользкое... Я решила, что это раненый, а одежду с него сорвало взрывом. Потому, что я сама голая... В белье осталась... Темнотища. Глаз выколи. Вокруг: "Э-эх! Ай-я-я!" И мат...
Добралась я с ним как-то до берега... В небе как раз в этот миг вспыхнула ракета, и я увидела, что притянула на себе большую раненую рыбу. Рыба большая, с человеческий рост. Белуга... Она умирает... Я упала возле нее и заломила такой трехэтажный мат. Заплакала от обиды... И от того, что все страдают..."

* * *
"Выходили из окружения... Куда ни кинемся — везде немцы. Решаем: утром будем прорываться с боем. Все равно погибнем, так лучше погибнем достойно. В бою. У нас было три девушки. Они приходили ночью к каждому, кто мог... Не все, конечно, были способны. Нервы, сами понимаете. Такое дело... Каждый готовился умереть...
Вырвались утром единицы... Мало... Ну, человек семь, а было пятьдесят. Посекли немцы пулеметами... Я вспоминаю тех девчонок с благодарностью. Ни одной утром не нашел среди живых... Никогда не встретил..."

* * *
Из разговора с цензором:
– Кто пойдет после таких книг воевать? Вы унижаете женщину примитивным натурализмом. Женщину-героиню. Развенчиваете. Делаете ее обыкновенной женщиной. Самкой. А они у нас — святые.
– Наш героизм стерильный, он не хочет считаться ни с физиологией, ни с биологией. Ему не веришь. А испытывался не только дух, но и тело. Материальная оболочка.
– Откуда у вас эти мысли? Чужие мысли. Не советские. Вы смеетесь над теми, кто в братских могилах. Ремарка начитались... У нас ремаркизм не пройдет. Советская женщина — не животное...
Ни в каком самом страшном фильме я не видела, как крысы уходят перед артобстрелом из города

* * *
"Кто-то нас выдал... Немцы узнали, где стоянка партизанского отряда. Оцепили лес и подходы к нему со всех сторон. Прятались мы в диких чащах, нас спасали болота, куда каратели не заходили. Трясина. И технику, и людей она затягивала намертво. По несколько дней, неделями мы стояли по горло в воде.
С нами была радистка, она недавно родила. Ребенок голодный... Просит грудь... Но мама сама голодная, молока нет, и ребенок плачет. Каратели рядом... С собаками... Собаки услышат, все погибнем. Вся группа — человек тридцать... Вам понятно?
Принимаем решение...
Никто не решается передать приказ командира, но мать сама догадывается. Опускает сверток с ребенком в воду и долго там держит... Ребенок больше не кричит... Ни звука... А мы не можем поднять глаза. Ни на мать, ни друг на друга..."

* * *
"Когда мы брали пленных, приводили в отряд... Их не расстреливали, слишком легкая смерть для них, мы закалывали их, как свиней, шомполами, резали по кусочкам. Я ходила на это смотреть... Ждала! Долго ждала того момента, когда от боли у них начнут лопаться глаза... Зрачки...
Что вы об этом знаете?! Они мою маму с сестричками сожгли на костре посреди деревни..."

* * *
"Я не запомнила в войну ни кошек, ни собак, помню крыс. Большие... С желто-синими глазами... Их было видимо-невидимо. Когда я поправилась после ранения, из госпиталя меня направили назад в мою часть. Часть стояла в окопах под Сталинградом. Командир приказал: "Отведите ее в девичью землянку". Я вошла в землянку и первым делом удивилась, что там нет никаких вещей. Пустые постели из хвойных веток, и все. Меня не предупредили... Я оставила в землянке свой рюкзак и вышла, когда вернулась через полчаса, рюкзак свой не нашла. Никаких следов вещей, ни расчески, ни карандаша.
Оказалось, что все мигом сожрали крысы... А утром мне показали обгрызенные руки у тяжелораненых...
Ни в каком самом страшном фильме я не видела, как крысы уходят перед артобстрелом из города. Это не в Сталинграде... Уже было под Вязьмой... Утром по городу шли стада крыс, они уходили в поля. Они чуяли смерть. Их были тысячи... Черные, серые... Люди в ужасе смотрели на это зловещее зрелище и жались к домам. И ровно в то время, когда они скрылись с наших глаз, начался обстрел. Налетели самолеты. Вместо домов и подвалов остался каменный песок..."

* * *
"Под Сталинградом было столько убитых, что лошади их уже не боялись. Обычно боятся. Лошадь никогда не наступит на мертвого человека. Своих убитых мы собрали, а немцы валялись всюду. Замерзшие... Ледяные... Я, шофер, возила ящики с артиллерийскими снарядами, я слышала, как под колесами трещали их черепа... Кости... И я была счастлива..."

* * *
Из разговора с цензором:
– Да, нам тяжело далась Победа, но вы должны искать героические примеры. Их сотни. А вы показываете грязь войны. Нижнее белье. У вас наша Победа страшная... Чего вы добиваетесь?
– Правды.
– А вы думаете, что правда – это то, что в жизни. То, что на улице. Под ногами. Для вас она такая низкая. Земная. Нет, правда – это то, о чем мы мечтаем. Какими мы хотим быть!

* * *
"Наступаем... Первые немецкие поселки... Мы — молодые. Сильные. Четыре года без женщин. В погребах — вино. Закуска. Ловили немецких девушек и...
Десять человек насиловали одну... Женщин не хватало, население бежало от советской армии, брали юных. Девочек... Двенадцать-тринадцать лет... Если она плакала, били, что-нибудь заталкивали в рот. Ей больно, а нам смешно. Я сейчас не понимаю, как я мог... Мальчик из интеллигентной семьи... Но это был я...
Единственное, чего мы боялись, чтобы наши девушки об этом не узнали. Наши медсестры. Перед ними было стыдно..."

* * *
"Попали в окружение... Скитались по лесам, по болотам. Ели листья, ели кору деревьев. Какие-то корни. Нас было пятеро, один совсем мальчишка, только призвали в армию. Ночью мне сосед шепчет:
– Мальчишка полуживой, все равно умрет. Ты понимаешь...
– Ты о чем?
– Человеческое мясо съедобное. Мне один зэк рассказывал... Они из лагеря бежали через сибирский лес. Специально взяли с собой мальчишку... Так спаслись...
Ударить сил не хватило. Назавтра мы встретили партизан..."

* * *
"Партизаны днем приехали на конях в деревню. Вывели из дома старосту и его сына. Секли их по голове железными палками, пока они не упали. И на земле добивали. Я сидела у окна... Я все видела... Среди партизан был мой старший брат... Когда он вошел в наш дом и хотел меня обнять: "Сестренка!!", – я закричала: "Не подходи! Не подходи! Ты – убийца!". А потом онемела. Месяц не разговаривала. Брат погиб... А что было бы, останься он жив? И если бы домой вернулся..."

* * *
"Утром каратели подожгли нашу деревню... Спаслись только те люди, которые убежали в лес. Убежали без ничего, с пустыми руками, даже хлеба с собой не взяли. Ни яиц, ни сала. Ночью тетя Настя, наша соседка, била свою девочку, потому что та все время плакала. С тетей Настей было пятеро ее детей. Юлечка, моя подружка, сама слабенькая. Она всегда болела... И четыре мальчика, все маленькие, и все тоже просили есть. И тетя Настя сошла с ума: "У-у-у... У-у-у..." А ночью я услышала... Юлечка просила: "Мамочка, ты меня не топи. Я не буду... Я больше есточки просить у тебя не буду. Не буду...".
Утром Юлечки я уже не увидела... Никто ее не нашел... Тетя Настя... Когда мы вернулись в деревню на угольки... Деревня сгорела... Тетя Настя повесилась на черной яблоне в своем саду. А дети стояли возле нее и просили есть...".

* * *
Из разговора с цензором:
– Это – ложь! Это клевета на нашего солдата, освободившего пол-Европы. На наших партизан. На наш народ-герой. Нам не нужна ваша маленькая история, нам нужна большая история. История Победы. Вы никого не любите! Вы не любите наши великие идеи. Идеи Маркса и Ленина.
– Да, я не люблю великие идеи. Я люблю маленького человека...
Маленький мальчик выбежал к нам откуда-то из-под земли и кричал: "Убейте мою мамку, она немца любила!"

Из того, что выбросила я сама
"Нас окружили... С нами политрук Лунин... Он зачитал приказ, что советские солдаты врагу не сдаются. У нас, как сказал товарищ Сталин, пленных нет, а есть предатели. Ребята достали пистолеты... Политрук приказал: "Не надо. Живите, хлопцы, вы — молодые". А сам застрелился...

А когда мы вернулись, мы уже наступали... Помню маленького мальчика. Он выбежал к нам откуда-то из-под земли, из погреба, и кричал: "Убейте мою мамку... Убейте! Она немца любила..." У него были круглые от страха глаза. За ним бежала черная старуха. Вся в черном. Бежала и крестилась: "Не слушайте дитя. Дитя сбожеволило..."

* * *
"Вызвали меня в школу... Со мной разговаривала учительница, вернувшаяся из эвакуации:
– Я хочу перевести вашего сына в другой класс. В моем классе – самые лучшие ученики.
– Но у моего сына одни "пятерки".
– Это не важно. Мальчик жил под немцами.
– Да, нам было трудно.
– Я не об этом. Все, кто был в оккупации... Эти люди под подозрением. Вот и вы...
– Что? Я не понимаю...
– Мы не уверены в его правильном развитии. Вот он заикается...
– Я знаю. Это у него от страха. Его избил немецкий офицер, который жил у нас на квартире.
– Вот видите... Сами признаетесь... Вы жили рядом с врагом...
– А кто этого врага допустил до самой Москвы? Кто нас здесь оставил с нашими детьми?
Со мной – истерика... Два дня боялась, что учительница донесет на меня. Но она оставила сына в своем классе..."

* * *
"Днем мы боялись немцев и полицаев, а ночью — партизан. У меня последнюю коровку партизаны забрали, остался у нас один кот. Партизаны голодные, злые. Повели мою коровку, а я – за ними... Километров десять шла. Молила – отдайте. Трое детей в хате ждали... Попробуй найди в войну хорошего человека...
Свой на своего шел. Дети кулаков вернулись из ссылки. Родители их погибли, и они служили немецкой власти. Мстили. Один застрелил в хате старого учителя. Нашего соседа. Тот когда-то донес на его отца, раскулачивал. Был ярый коммунист.
Немцы сначала распустили колхозы, дали людям землю. Люди вздохнули после Сталина. Мы платили оброк... Аккуратно платили... А потом стали нас жечь. Нас и дома наши. Скотину угоняли, а людей жгли.
Ой, доченька, я слов боюсь. Слова страшные... Я добром спасалась, никому не хотела зла. Всех жалела..."

* * *
"Я до Берлина с армией дошла...
Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями. Пожила три дня, а на четвертый мама поднимает меня с постели и говорит: "Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи... Уходи... У тебя еще две младшие сестры растут. Кто их замуж возьмет? Все знают, что ты четыре года была на фронте, с мужчинами..."

* * *
"На войне как на войне. Это вам не театр...
Выстроили на поляне отряд, мы стали кольцом. А посередине — Миша К. и Коля М., наши ребята. Миша был смелый разведчик, на гармошке играл. Никто лучше Коли не пел...
Приговор читали долго: в такой-то деревне потребовали две бутылки самогона, а ночью... двух девочек... А в такой-то деревне... У крестьянина... забрали пальто и швейную машинку, которую тут же пропили... У соседей... Приговариваются к расстрелу...
Кто будет расстреливать? Отряд молчит... Кто? Молчим... Командир сам привел приговор в исполнение..."

* * *
"Я была пулеметчицей. Я столько убила...
После войны боялась долго рожать. Родила, когда успокоилась. Через семь лет...
Но я до сих пор ничего не простила. И не прощу... Я радовалась, когда видела пленных немцев. Я радовалась, что на них жалко было смотреть: на ногах портянки вместо сапог, на голове портянки... Их ведут через деревню, они просят: "Мать, дай хлэба... Хлэба..." Меня поражало, что крестьяне выходили из хат и давали им, кто кусок хлеба, кто картошину. Мальчишки бежали за колонной и бросали камни... А женщины плакали...
Мне кажется, что я прожила две жизни: одну — мужскую, вторую — женскую..."

* * *
"После войны... После войны человеческая жизнь ничего не стоила. Дам один пример... Еду после работы в автобусе, вдруг начались крики: "Держите вора! Держите вора! Моя сумочка..." Автобус остановился... Сразу – толкучка. Молодой офицер выводит на улицу мальчишку, кладет его руку себе на колено и – бах! ломает ее пополам. Вскакивает назад... И мы едем... Никто не заступился за мальчишку, не позвал милиционера. Не вызвали врача. А у офицера вся грудь в боевых наградах... Я стала выходить на своей остановке, он соскочил и подал мне руку: "Проходите, девушка..." Такой галантный...Эх, да это еще война... Все — военные люди..."

* * *
" Пришла Красная армия... Нам разрешили раскапывать могилы, где наших людей постреляли. По нашим обычаям надо быть в белом — в белом платке, в белой сорочке. Люди шли с деревень все в белом и с белыми простынями... С белыми вышитыми полотенцами...
Копали... Кто что нашел-признал, то и забрал. Кто руку на тачке везет, кто на подводе голову... Человек долго целый в земле не лежит, они все перемешались друг с другом. С землей...
Я сестру не нашла, показалось мне, что один кусочек платья – это ее, что-то знакомое... Дед тоже сказал – заберем, будет что хоронить. Тот кусочек платья мы в гробик и положили...
На отца получили бумажку "пропал без вести". Другие что-то получали за тех, кто погиб, а нас с мамой в сельсовете напугали: "Вам никакой помощи не положено. А, может, он живет припеваючи с немецкой фрау. Враг народа.
Еще война не кончилась, а эшелоны уже пошли в Магадан. Эшелоны с победителями
Я стала искать отца при Хрущеве. Через сорок лет. Ответили мне при Горбачеве: "В списках не значится..." Но откликнулся его однополчанин, и я узнала, что погиб отец геройски. Под Могилевом бросился с гранатой под танк...
Жаль, что моя мама не дожила до этой вести. Она умерла с клеймом жены врага народа. Предателя. И таких, как она, было много. Не дожила она... Я сходила к ней на могилку с письмом. Прочитала..."

* * *
"Многие из нас верили... Мы думали, что после войны все изменится... Сталин поверит своему народу. Но еще война не кончилась, а эшелоны уже пошли в Магадан. Эшелоны с победителями... Арестовали тех, кто был в плену, выжил в немецких лагерях, кого увезли немцы на работу — всех, кто видел Европу. Мог рассказать, как там живет народ. Без коммунистов. Какие там дома и какие дороги. О том, что нигде нет колхозов...
После Победы все замолчали. Молчали и боялись, как до войны..."

* * *
"Мы уходим... А кто там следом?
Я – учитель истории... На моей памяти учебник истории переписывали три раза. Я учила по трем разным учебникам... Что после нас останется? Спросите нас, пока мы живы. Не придумывайте потом нас. Спросите...
Знаете, как трудно убить человека. Я работала в подполье. Через полгода получила задание — устроиться официанткой в офицерскую столовую... Молодая, красивая... Меня взяли. Я должна была насыпать яд в котел супа и в тот же день уйти к партизанам. А уже я к ним привыкла, они враги, но каждый день ты их видишь, они тебе говорят: "Данке шон... Данке шон..." Это – трудно...
Убить трудно...
Я всю жизнь преподавала историю, но я знала, что ни об одном историческом событии мы не знаем всего, до конца. Всех пережитых чувств.
Всей правды..."

***
У меня была своя война… Я прошла длинный путь вместе со своими героинями. Как и они, долго не верила, что у нашей Победы два лица – одно прекрасное, а другое страшное, все в рубцах – невыносимо смотреть. "В рукопашной, убивая человека, заглядывают ему в глаза. Это не бомбы сбрасывать или стрелять из окопа", – рассказывали мне. Слушать человека, как он убивал и умирал, то же самое – смотришь в глаза…
http://gordonua.com/publications/Aleksievich-80220.html

Comments

[linija-curzona.livejournal.com]

Уже решают, как лучше украсть Алексиевич у белорусов.

[(Anonymous)]

Именно об тоже подумалось, особенно после прочтения лукавых возлияний Д.Быкова.

Re:как лучше украсть АлексиевÐ

[eugene naumovich (from livejournal.com)]

Им не нужна Алексиевич, им Нобелевку хочется по части культурки.

"полифония, где автор практиÑ�

[ivalerina.livejournal.com]

Быков перемудрил. Как и в полифонии, если автор уберет себя, получится какофония (в плохом смысле). В том и талант, чтобы выстроить это разноголосье так, что не забудется никогда.

Re: "полифония, где автор практÐ�

[linija-curzona.livejournal.com]

Кто такой Быков? Почему он рассчитывает, что люди станут больше потреблять его умствования, если он будет выражаться насчёт Алексиевич или, допустим, ещё кого-то?
И да: русский мир - это писатель Гексоген и его сперма.

Комментарий

[m-anuchin.livejournal.com]

Страшная правда!..
Но правда, которая ясно, однозначно и жестко дает понять, что нужно жить по выработанным человечеством общечеловеческим ценностям, осуждая зло и поощряя, восхищаясь и прославяя добро...

Re: Комментарий

[evgeniyum.livejournal.com]

Мать, утопившая дитя сделала зло или добро?

[opiat-dvoika.livejournal.com]

Очень, очень рада за Светлану Алексиевич.

[btclub.livejournal.com]

А в местном официозе http://ashatan1313.livejournal.com/120150.html сейчас в моде другая война-вот такая:"Каратели в том бою потеряли более 60 человек. Партизаны имели только одного раненного бойца."

[(Anonymous)]

Даже Илларионов о литературе заговорил - вот что Нобель делает.
Вот бы столько говорили о книгах и в обычные дни - может мир стал бы чуточку лучше???

[n-ermak.livejournal.com]

Книгу прочитал совсем недавно. Был потрясен. Вывешивал у себя в ЖЖ кусочки. Такие, например:
"Почему я осталась живая? Для чего? Я думаю... Я так понимаю, чтобы об этом рассказывать...»
Наша встреча с Ниной Яковлевной имела продолжение, но уже письменное. Переписав рассказ с магнитофонной ленты и выбрав то, что меня больше всего удивило и потрясло, я, как и обещала, переслала ей один экземпляр. Через несколько недель из Москвы приходит тяжелая заказная бандероль. Раскрываю: газетные вырезки, статьи, официальные отчеты о военно-патриотической работе, которую ведет в московских школах ветеран войны Нина Яковлевна Вишневская. Возвращен и посланный мной материал, от него мало что осталось — весь исчерканный: выброшены веселые строки о поварах, которые в котлах моются, и даже безобидное: «Дяденька, а дяденька, мне дяденька велел вам отдать вот это...» А на страницах с историей про лейтенанта Мишу Т. стояли возмущенные вопросительные знаки и пометки на полях: «Я для своего сына — героиня. Божество! Что он подумает обо мне после этого?»
Потом я не раз сталкивалась с этими двумя правдами, живущими в одном человеке: собственной правдой, загнанной в подполье, и чужой, вернее нынешней, пропитанной духом времени. Запахом газет. Первая редко могла устоять перед тотальным натиском второй. Если в квартире, например, кроме рассказчицы оказывался еще кто-то из родных или знакомых, соседей (особенно мужчин), она была менее искренна и доверительна, чем если бы мы остались с ней вдвоем. Это был уже разговор на публику. Для зрителя. Пробиться к ее личным впечатлениям становилось невозможно, я тут же обнаруживала крепкую внутреннюю защиту. Самоконтроль. Корректировка происходила постоянная. И даже определилась закономерность: чем больше слушателей, тем бесстрастнее и стерильнее рассказ. С оглядкой на то, как надо. Страшное уже выглядело великим, а непонятное и темное в человеке — мгновенно объясненным. Я попадала в пустыню прошлого, на глянцевой поверхности которого маячили только памятники. Гордые и непроницаемые. Вот так же, как и с Ниной Яковлевной: одну войну она вспоминала для меня — «как дочке, чтобы ты поняла, что нам, совсем девочкам, пришлось пережить», другая предназначалась для большой аудитории — «как другие рассказывают и как в газетах пишут — о героях и подвигах, чтобы воспитывать молодежь на высоких примерах» Всякий раз меня поражало это недоверие к простому и человеческому, это желание подменить жизнь идеалом. Обыкновенное тепло — холодным сиянием.
А я не могла забыть, как мы пили чай по-домашнему, на кухне. И обе плакали."

ещё кусочек

[n-ermak.livejournal.com]

«Слух прошел, что в местечко пригнали наших пленных, кто признает там своего, может забрать. Поднялись, побежали наши бабы! Вечером кто своего, а кто чужого привел, и такое рассказывают, что поверить нет сил: гниют люди живьем, с голоду помирают, на деревьях все листья объели... Траву едят... Корешки из земли выкапывают... Побежала и я на другой день, своего не нашла, думаю, сына кому-нибудь спасу. Приглянулся мне один чернявенький, Сашко звали, как сейчас моего внучка. Ему лет восемнадцать... Дала немцу сала, яиц, божусь: "Брат". Крещусь. Пришли мы домой, он одного яйца не съест, такой слабый. Месяца не побыли эти люди у нас, и нашелся гад. Жил, как все, женатый, двое детей... Пошел в комендатуру и заявил, что мы чужих взяли. Назавтра немцы приезжают на мотоциклах. Просим, на колени падаем, а они обманули, что отвезут их ближе к дому. Я Сашко костюм дедовый отдала... Я думала, он будет жить...
А их вывели за деревню... И положили с автоматов... Всех. До одного... Они же молодые-молодые, хорошие! И мы решили, у кого они были девять человек, их поховать. Пятеро из ямы вытягивают, а четверо оглядываются, чтоб немцы не налетели. Руками нельзя, самая жара, а они четыре дня полежали... И лопатками посечь боимся... На настольник положишь и тянешь. И воду брали, и носы завязывали. Как самим не упасть... Могилку одну в лесу выкопали, положили в рядок... Простынями головы понакрывали... Ноги...
Год мы не утихали, плакали по ним. И каждая думала: а где мой муж или сын? Живы ли они? Потому что с войны дождешься, а из песка никогда... Ай-ай-ай...»

Ещё:
Привела меня в этот дом небольшая заметка в городской газете о том, что недавно на Минском заводе дорожных машин "Ударник" провожали на пенсию старшего бухгалтера Марию Ивановну Морозову. А в войну, говорилось в той же заметке, она была снайпером, имеет одиннадцать боевых наград, на ее снайперском счету – семьдесят пять убитых. Трудно было соединить в сознании военную профессию этой женщины с ее мирным занятием. С будничным газетным снимком. Со всеми этими признаками обыкновенности.
... Маленькая женщина с девичьим венцом длинной косы вокруг головы сидела в большом кресле, закрыв лицо руками:
— Нет-нет, не буду. Опять возвращаться туда? Не могу... До сих пор военные фильмы не смотрю. Я тогда была совсем девочка. Мечтала и росла, росла и мечтала. И тут — война. Мне даже жалко тебя... Я знаю, о чем говорю... Зачем ты хочешь это знать? Страшно...
Не обижаешься, что с ходу на «ты»? Как с дочкой разговариваю...
Потом спросила:
— А почему ко мне? Надо к моему мужу, он любит вспоминать. Как звали командиров, генералов, номера частей – все помнит. А я нет. Я помню только то, что со мной было. Свою войну. Вокруг много людей, но ты всегда одна, потому что человек всегда одинок перед смертью. Я помню жуткое одиночество.
Мария Ивановна Морозова (Иванушкина), ефрейтор, снайпер

[n-ermak.livejournal.com]

Ещё:
Началась блокада города, страшная ленинградская блокада, когда город наполовину вымер, а она осталась одна. Старенькая.
Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: "Когда я дорасту до этой винтовки?" И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали.
На улице собирали помощь фронту. Прямо на площади на столах лежали большие подносы, люди шли и снимали, кто перстень золотой, кто серьги. Часы несли, деньги... Никто ничего не записывал, никто не расписывался. Женщины снимали с рук кольца обручальные...
Эти картины в моей памяти...

И был знаменитый сталинский приказ за номером двести двадцать семь — «Ни шагу назад!» Повернешь назад — расстрел! Расстрел — на месте. Или — под трибунал и в специально созданные штрафные батальоны. Тех, кто туда попадал, называли смертниками. А вышедших из окружения и бежавших из плена — в фильтрационные лагеря. Сзади за нами шли заградотряды... Свои стреляли в своих...
Эти картины в моей памяти...
Обычная поляна... Мокро, грязно после дождя. Стоит на коленях молодой солдат. В очках, они без конца у него падают почему-то, он их поднимает. После дождя... Интеллигентный ленинградский мальчик. Трехлинейку у него уже забрали. Нас всех выстроили. Везде лужи... Мы... Слышим, как он просит... Он клянется... Умоляет, чтобы его не расстреливали, дома у него одна мама. Начинает плакать. И тут же его — прямо в лоб. Из пистолета. Показательный расстрел — с любым так будет, если дрогнет. Пусть даже на одну минуту! На одну...
Этот приказ сразу сделал из меня взрослую. Об этом нельзя было... Долго не вспоминали... Да, мы победили, но какой ценой! Какой страшной ценой?!
Альбина Александровна Гантимурова, старший сержант, разведчица.

[rexdancer.livejournal.com]

Ну, даже гадать нечего, чего вся эта сволота подняла свой шакалий лай - они же выросли на вранье, живут враньем и во вранье, им любая правда - серпом по яйцам. Особенно такая правда, которая опрокидывает такую привычную устоявшуюся ложь, которой привыкли много лет гордиться.

[c-r-u-x.livejournal.com]

Нобелевскую - автору документальных книг о российской дикости, именно сейчас, в 2015-м. Как не заподозрить умысел?

[moscou-actu.livejournal.com]

А меня вот что зацепило из ее интервью:

В середине восьмидесятых антикоммунизм, антисоветизм были очень сильны в обществе. Но что произошло потом, когда колбаса в магазинах появилась, но и заводы встали, купить ее было не за что, демократы оказались, как мы знаем, малочисленными и не произвели на свет никаких продуктивных и жизнеспособных идей. Да и сами оказались привержены…

— Колбасе.

— Оказалось, что им тоже есть, что делить. И народ это все видел. И эти девяностые стали травмой для всех. И никто с этим не работает. Внешняя картинка сменилась, но на подсознательном уровне представления об иерархии в обществе, о самом обществе, о месте человека в этом обществе — все прежнее...
https://meduza.io/feature/2015/09/30/ty-ryadom-s-kotletkoy-po-znachimosti-i-ne-mechtay-vstat

Из книги время секонд-хэнд
"В перестройку все кончилось… Грянул капитализм… Девяносто рублей стали десятью долларами. На них – не прожить. Вышли из кухонь на улицу, и тут выяснилось, что идей у нас нет, мы просто сидели все это время и разговаривали. Откуда-то появились совсем другие люди – молодые ребята в малиновых пиджаках и с золотыми перстнями. И с новыми правилами игры: деньги есть – ты человек, денег нет – ты никто. Кому это интересно, что ты Гегеля всего прочитал? “Гуманитарий” звучало как диагноз. Мол, все, что они умеют – это держать томик Мандельштама в руках. Открылось много незнакомого. Интеллигенция до безобразия обнищала. В нашем парке по выходным дням кришнаиты устанавливали полевую кухню и раздавали суп и что-то там простенькое из второго. Выстраивалась такая очередь аккуратненьких стариков, что спазм в горле. Некоторые из них прятали свои лица. У нас к тому времени было уже двое маленьких детей. Голодали натуральным образом. Начали с женой торговать. Брали на заводе четыре-шесть ящиков мороженого и ехали на рынок, туда, где много людей. Холодильников никаких, через несколько часов мороженое уже текло. Тогда раздавали его голодным мальчишкам. Сколько радости! Торговала жена, а я то поднесу, то подвезу – все что угодно готов был делать, только не продавать. Долго чувствовал себя некомфортно."

Re: все прежнее...

[hunter78-09.livejournal.com]

Политические предпочтения, по крайней мере в своей значительной части, определяются генетикой:
https://docviewer.yandex.ru/?url=ya-disk-public%3A%2F%2FNVdkYAAG7uUnc1%2FGW15INhGfdSOrLd8P5PO9PqZ1k5Y%3D&name=%D0%90.%20%D0%9C%D0%B0%D1%80%D0%BA%D0%BE%D0%B2.%20%D0%AD%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D1%8E%D1%86%D0%B8%D1%8F%20%D1%87%D0%B5%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%B5%D0%BA%D0%B0.%20%D0%A2%D0%BE%D0%BC%202.%20%D0%9D%D0%B5%D0%B9%D1%80%D0%BE%D0%BD%D1%8B%20%D0%B8%20%D0%B4%D1%83%D1%88%D0%B0.fb2&c=5617c676a645&page=65
Гены, конечно, способны к изменению, но этот процесс очень неспешный, мягко говоря.
Поэтому добиться каких-либо изменений в принципе возможно (и стремиться к этому необходимо), но надо понимать скорость этого процесса. Быстрее изменить ситуацию можно путем замены генофонда, что в общем-то в РФ (и в мире в целом)происходит непрерывно.
Правда, в РФ меняется шило на мыло, с точки зрения европейских ценностей.

[vikalina-san.livejournal.com]

Поздравляю Светлану Алексиевич и нобелевский комитет с правильным (на мой взгляд) выбором. Благодаря этой премии те, кто захочет, сможет ознакомиться с реальностью жизни советского человека.
"Обычная коммуналка… Живут вместе пять семей – двадцать семь человек. Одна кухня и один сортир. Две соседки дружат: у одной девочке пять лет, а вторая – одинокая. В коммуналках, обычное дело, следили друг за другом. Подслушивали. Те, у кого комната десять метров, завидовали тем, у кого она двадцать пять метров. Жизнь… она такая… И вот ночью приезжает «черный ворон»… Женщину, у которой маленькая девочка, арестовывают. Перед тем, как ее увели, она успела крикнуть подруге: «Если не вернусь, возьми мою дочку к себе. Не отдавай в детдом». И та забрала ребенка. Переписали ей вторую комнату… Девочка стала звать ее мамой… «мамой Аней»… Прошло семнадцать лет… Через семнадцать лет вернулась настоящая мама. Она целовала руки и ноги своей подруге. Сказки обычно кончаются на этом месте, а в жизни была другая концовка. Без хеппи-энда. При Горбачеве, когда открыли архивы, у бывшей лагерницы спросили: «Вы хотите посмотреть свое дело?» – «Хочу». Взяла она свою папку… открыла… Сверху лежал донос… знакомый почерк… Соседка… «мама Аня»… написала донос… Вы что-нибудь понимаете? Я – нет. И та женщина – она тоже не смогла понять. Пришла домой и повесилась. (Молчит.) Я – атеистка. У меня к Богу много вопросов…"

[Юлия Бондаренко (from livejournal.com)]

А я уже сознательно избегаю подобного чтива. Чтоб сохранить остатки здоровья, детей ради.

Светлана Алексиевич. Женщина. С такими глазами. С совестью. Измождённый вид. Столько нечеловеческого пропускать через себя. Я б не понесла, не смогла бы...

[blyag.livejournal.com]

offtopic

На Ленте.Ру вышел материал про реформы в пост-коммунистических странах ("На эти и другие вопросы попытался ответить экономист, бывший заместитель премьер-министра Болгарии, ректор Российской экономической школы Симеон Дянков в ходе организованной Фондом Егора Гайдара лекции")

http://lenta.ru/articles/2015/10/09/reformy/

[marina sparrow (from livejournal.com)]

Спасибо Вам и Светлане Александровне. От боли прошлого не спрячешься, она все еще ждет, когда ее услышат, признают, переживут, без этого не бывает исцеления...

[(Anonymous)]

– Кто пойдет после таких книг воевать?

No comment.

P.S. Если бы каждый год, 9 мая в prime-time показывали, к примеру, фильм "Иди и смотри", жили бы сейчас в мире.

[sasza.livejournal.com]

Сомневаюсь. Ведь в Украине "фашистская хунта", с которой "деды воевали, и нам завещали". Разве "Иди и смотри" может уберечь от войны после такой обработки?

Забаненый из Беларусі ;)

[(Anonymous)]

Вот и Алексей Анатольевич подключился:
https://www.facebook.com/navalny/posts/1070329256319490

[misha-shatsky.livejournal.com]

В связи с часто сейчас обсуждаемым фактом, что госпожа Алексиевич пишет и публикуется на русском языке, хотелось бы еще раз подчеркнуть, что принадлежность автора к тому или иному "культурному миру" (термин очень условный, но ничего лучшего в голову не приходит) определяется, по-моему, не языком, а сознательной самоидентификацией пишущего и, соответственно, идентификацией со стороны читающих.Примеры многочисленны, даже если оставить в стороне англоязычных, испаноязычных и португалоязычных писателей в бывших владениях, ставших самостоятельными - тут всё ясно.
Но и без этого - возможно разное.Так, Жан Мореас и Гийом Аполлинер - французские поэты соответственно греческого и польского происхождения.А вот Сембен Усман - африканский (сенегальский) писатель, писавший на французском языке.
P.S.Еще демонстративнее решающая роль сознательной самоидентификации автора видна на примере евреев - российских литераторов, писавших по-русски.
Так, Григорий Богров, Семен Фруг, Владимир Жаботинский - еврейские русскоязычные авторы.Ну, а русских авторов еврейского происхождения и перечислить всех затруднительно.

[al-mo-58.livejournal.com]

Она потрясающая писательница ! Это заслуженная награда . За честность , за мужество , за правду ! Искренние поздравления .

[sn1258.livejournal.com]

Не разберемся с прошлым, оно аукнется в будущем. И новый обман, и
новая кровь... Прошлое еще впереди...

Светлана Алексиевич, из выступления в зале суда, декабрь 1993г.

[brother-wright.livejournal.com]

...И смотреть в это прошлое страшно...

С.Алексиевич - не Беларуская Ð

[sapeha.livejournal.com]

Просьба к хозяину блога не банить данный пост, а все же опубликовать СПРАВЕДЛИВОСТИ И ОБЪЕКТИВНОСТИ РАДИ...

Прежде чем петь кому-либо панегирики, неплохо бы ознакомиться хотя бы вкратце с публикациями/высказываниями/опусами и пр. того, о ком хвалебные одны предполагается чревовещать.

Ниже приведены некоторые цитаты Алексиевич. Данные цитаты является фрагментами интервью Алексиевич немецкой прессе, Радио Свобода, беларуским режимным новостным ресурсам в прежние годы. Некоторые из них совсем свежие, некоторые уже успели несколько запылиться за давностью времени:

- "Да, я пишу только по-русски и понимаю себя также как принадлежащую к русской культуре. Белорусский язык очень деревенский и литературно неспелый"

(Светлана Алексиевич, интервью Frankfurter Allgemeine Zeitung, 20 июня 2013 г.)

- Сделать то, что я сделала, на белорусском языке было невозможно. Я занималась целым громадным советским миром...

Сам язык для меня уже не существенен, поскольку я уже не буду писать на белорусском языке"

(Интервью Радио Свободе, http://www.svaboda.org/content/article/26589597.html)

- "Я всегда говорила, что у меня две матери — белорусская деревня, в которой я выросла, и русская культура, в которой я воспитывалась. Как можно от них отказаться?"

(http://www.svaboda.org/content/article/25025128.html)

- "Белорусский язык для меня — это сельские пейзажи и деревенские бабки"

(http://www.svaboda.org/content/article/25025128.html)

- "Я не крепостной белоруской культуры, я свободный человек"

(http://naviny.by/rubrics/culture/2013/06/24/ic_articles_117_182147)

- "Ничего обидного в том, что я назвала белорусскую культуру деревенской нет. Посмотрите, кто у нас говорит на белорусском языке? Разве у нас люди в городах говорят на нем? Пройдите по городу — чудом будет, если вы услышите где-нибудь человека, говорящего по-белорусски. И вот какая в таком случае это культура?

Когда мы говорили о том, почему язык неспелый, то я вспоминала то, что он долго притеснялся польским присутствием, затем сталинской властью, затем появилась «наркомовка», и это стал уже не белорусский язык. Что, он развивался? Имел такую возможность? Может, над ним поколения работали? Этого же не было. Что тут обидного?"

(http://naviny.by/rubrics/culture/2013/06/24/ic_articles_117_182147)


- "Моя хроника охватывает десятки поколений. Она начинается с рассказов людей, которые помнили революции, прошли войны, сталинские лагеря, и идет к нашим дням – почти 100 лет. История души – русской души. Или точнее, русско-советской души"

(Автобиография С. Алексиевич, http://alexievich.info/)

Так что нет причины накалять страсти по поводу "..увести/присвоить себе беларускую писательницу Алексиевич". ОНА ВАША!!)) У Беларусов есть Я. Купала, Я. Колас, В. Быков, Г. Буравкин, Л. Гениюш и многие, многие другие НАСТОЯЩИЕ БЕЛАРУСКИЕ ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ. А С.Алексиевич по праву ВАША!!)))

С.Алексиевич - не Беларуская Ð

[sapeha.livejournal.com]

Просьба к хозяину блога не банить данный пост, а все же опубликовать СПРАВЕДЛИВОСТИ И ОБЪЕКТИВНОСТИ РАДИ...

Прежде чем петь кому-либо панегирики, неплохо бы ознакомиться хотя бы вкратце с публикациями/высказываниями/опусами и пр. того, о ком хвалебные одны предполагается чревовещать.

Ниже приведены некоторые цитаты С. Алексиевич. Данные цитаты является фрагментами интервью СюАлексиевич немецкой прессе, Радио Свобода, беларуским режимным новостным ресурсам в прежние годы и пр. Некоторые из них совсем свежие, некоторые уже успели несколько запылиться за давностью времени:

- "Да, я пишу только по-русски и понимаю себя также как принадлежащую к русской культуре. Белорусский язык очень деревенский и литературно неспелый"

(Светлана Алексиевич, интервью Frankfurter Allgemeine Zeitung, 20 июня 2013 г.)

- Сделать то, что я сделала, на белорусском языке было невозможно. Я занималась целым громадным советским миром...

Сам язык для меня уже не существенен, поскольку я уже не буду писать на белорусском языке"

(Интервью Радио Свободе, http://www.svaboda.org/content/article/26589597.html)

- "Я всегда говорила, что у меня две матери — белорусская деревня, в которой я выросла, и русская культура, в которой я воспитывалась. Как можно от них отказаться?"

(http://www.svaboda.org/content/article/25025128.html)

- "Белорусский язык для меня — это сельские пейзажи и деревенские бабки"

(http://www.svaboda.org/content/article/25025128.html)

- "Я не крепостной белоруской культуры, я свободный человек"

(http://naviny.by/rubrics/culture/2013/06/24/ic_articles_117_182147)

- "Ничего обидного в том, что я назвала белорусскую культуру деревенской нет. Посмотрите, кто у нас говорит на белорусском языке? Разве у нас люди в городах говорят на нем? Пройдите по городу — чудом будет, если вы услышите где-нибудь человека, говорящего по-белорусски. И вот какая в таком случае это культура?

Когда мы говорили о том, почему язык неспелый, то я вспоминала то, что он долго притеснялся польским присутствием, затем сталинской властью, затем появилась «наркомовка», и это стал уже не белорусский язык. Что, он развивался? Имел такую возможность? Может, над ним поколения работали? Этого же не было. Что тут обидного?"

(http://naviny.by/rubrics/culture/2013/06/24/ic_articles_117_182147)


- "Моя хроника охватывает десятки поколений. Она начинается с рассказов людей, которые помнили революции, прошли войны, сталинские лагеря, и идет к нашим дням – почти 100 лет. История души – русской души. Или точнее, русско-советской души"

(Автобиография С. Алексиевич, http://alexievich.info/)

Так что нет причины накалять страсти по поводу "..увести/присвоить себе беларускую писательницу Сю Алексиевич". ОНА ВАША!!)) У Беларусов есть Я. Купала, Я. Колас, В. Быков, Г. Буравкин, Л. Гениюш и многие, многие другие НАСТОЯЩИЕ БЕЛАРУСКИЕ ПИСАТЕЛИ И ПОЭТЫ. А С.Алексиевич по праву ВАША!!)))